Родить сердцем. История одного усыновления. Мы усыновили малыша


Как мы усыновили ребенка | Матроны.RU

Часть 1. До.

Я не помню, кто из нас с мужем первым заговорил о нашем отношении к усыновлению. Точно так же я не помню, кто из нас предложил не просто расписаться, но обвенчаться. Такое ощущение, что эти мысли пришли к нам обоим одновременно и каким-то совершенно естественным образом.

— А как ты относишься к тому, чтобы усыновить малыша?

— Очень хорошо.

— Давай так и сделаем?

— Давай.

Вот примерно такой разговор произошёл между нами около одиннадцати лет назад. Было нам обоим тогда чуть за двадцать, будущий муж постарше, я — помоложе. Решили, что вот родим одного-двух и обязательно ещё усыновим. От того решения двух юных и неопытных до первого шага — целая жизнь.

С рождением собственных детей не заладилось. Врачи, как это часто бывает, разводили руками, отправляли на всё новые и новые обследования и не понимали, в чём дело. А нам ОЧЕНЬ хотелось, чтобы в нашем доме были дети. И мы старались. Исправно ходили по разным клиникам, выполняли процедуры, снова сдавали анализы и снова не получали ответа на самый страшный для нас вопрос: «А есть ли хоть какая-нибудь надежда?»

Почти все врачи сначала занимались нами с энтузиазмом, потом, когда становилось понятно, что вроде бы всё в порядке, а детей нет, рвение сменялось разочарованием. И почти все в итоге говорили: «Божья воля». Мы и сами это понимали. Именно так, разыскивая свою трудную, скрытую тропку на пути к родительству, мы и пришли к Богу. Нет, верили мы и раньше. Не зря ведь венчались, не из-за того, что модно. Просто чувствовали, что по-другому не можем. Но были абсолютно не воцерковлены. Так, не прихожане, а «захожане», по меткому выражению о. Андрея Кураева.

Чего только не было за эти годы. Сколько раз было ощущение, что дальше жить просто невозможно (тяжело было нам, грешным, принять крест бесплодия). Сколько раз нас спрашивали: «А когда же деток заведёте?» Заведёте… Я очень хотела бы попросить тех, кто читает эти строки, прежде чем задать знакомым вопрос: «Что это вы с детьми не торопитесь?», остановиться и подумать, а вдруг у них такая же страшная беда, как была у нас? А вдруг души этих людей – одна сплошная открытая рана? А вдруг они держатся из последних сил? Давайте беречь и жалеть друг друга.

Через пару-тройку лет, видя наши нежные, добрые, глубокие отношения, люди стали догадываться, что детей нет не просто так. Стало ещё хуже. Мне, как и многим другим в такой ситуации, говорили: «Ну, роди от другого! А мужу и знать не обязательно». И очень удивлялись, когда в ответ слышали: «Нет. Это даже не обсуждается». Начальник мужа (хороший, кстати, человек, который нам потом неоднократно помогал) спросил его лет через шесть после нашей свадьбы: «Да что ты с ней живёшь? Родить она тебе не может. Любишь что ли так сильно?» Муж ответил: «Да. Люблю». С тех пор начальник, жизнерадостный циник из мажоров, к мужу моему неожиданно проникся симпатией и доверием, вопросов глупых больше не задавал, зато стал помогать, устраивать нас в различные клиники, знакомить с хорошими врачами.

Врачи были, действительно, хорошими. К одному, пожилому, настоящему зубру, у которого училась половина гинекологов Москвы, я ходила почти три года. Замечательный дядечка вскоре стал мне по-дружески «тыкать», в коридоре громогласно спрашивать: «Явилась? Ну, молодец-молодец!» и довольно посмеиваться при моём очередном появлении на пороге его кабинета. Но однажды весной, увидев меня в дверях, не выдержал: «Да что ж ты всё ходишь и ходишь? Все те, кто с тобой одновременно пришёл, уже или родили или собираются!» Я развела руками: «Простите…»

Больше я к нему не ходила. Не обиделась — на него невозможно было обижаться, такой чудесный, знающий, понимающий человек. Но стало так жаль его, немолодого, опытного, признанного авторитета, вынужденного ломать голову над нашей проблемой, невозможно было видеть, как после очередного курса лечения непонятно от чего он в бессилии снимает очки и устало потирает переносицу.

Потом была другая врач, молодая, решительная. Она тоже проверяла нас вдоль и поперёк и вынесла вердикт: «Вполне здоровы, есть незначительные болячки, но сейчас они у всех, а люди-то рождаются! Будем делать ЭКО» (если вдруг кто-то не знает, это «оплодотворение в пробирке»).

И пошли мы с этим вердиктом к нашему духовнику…

Тут я вернусь на пару лет назад, потому что обойти вниманием нашего необыкновенного батюшку никак не могу. Появился он в нашей жизни случайно… Хотя о каких случайностях я, верующий человек, говорю? Промыслом Божиим, конечно, а не случайно.

Однажды мой муж поздним субботним вечером шёл по рабочим делам (он тогда работал сутками) и зашёл в маленькую церковь в самом центре Москвы. Зашёл, удивившись, что так поздно, а двери ещё открыты. В храме никого не было, кроме батюшки. Они разговорились, муж неожиданно для себя рассказал о нашей беде, обо мне, о том, как тяжело переживаю я свои страшные прошлые грехи и как хочу и боюсь идти к исповеди. Батюшка выслушал и велел обязательно приходить вдвоём. Муж вернулся домой потрясённым до глубины души. Такой доброты, такого внимания и желания помочь он ещё не встречал. Так мы и нашли своего духовника, так и воцерковились. Не сразу, по чуть-чуть… Но дорогу осилит идущий.

И вот три года назад с вердиктом «ЭКО» мы пришли к нашему батюшке. Мы знали, конечно, что к «пробирке» священники относятся неоднозначно, скорее отрицательно, чем положительно, но даже среди наших знакомых были те, кого их духовник благословил на такой шаг. Наш добрый, понимающий, очень «продвинутый» (в лучшем смысле этого слова) батюшка внимательно выслушал, посмотрел на нас с болью и любовью и твёрдо сказал: «Нет». Всё. Двери захлопнулись.

Тяжело было пережить, но пережили, смирились. Тогда в очередной раз встал перед нами вопрос об усыновлении. Мы никогда о нём и не забывали. Но оказалось, что сказать — это одно, а сделать — совсем другое…

Часть 2. Маленькими шажками к счастью.

 

А давай?!

— А давай?!

— А давай!

И пошли мы опять к батюшке. Батюшка выслушал и сказал: «Подождите пока, подумайте». И это было нелегко пережить – хотелось-то сразу, скорее, без задержек, ожиданий и размышлений. Торопыги маловерные. Но и это пережили. Думали, потихоньку собирали информацию. Столкнулись с тем, что много рассказов об опеке, попечительстве, а об усыновлении (для нас существовал только этот вариант) сведений гораздо меньше.

Самыми важными и интересными были для нас рассказы реальных усыновителей. Их я зачитывала «до дыр», пытаясь за скупыми строчками понять, увидеть реальную жизнь. Эти неизвестные мне люди, родители-усыновители, стали для меня поддержкой и опорой. Их рассказы – тоненькой ниточкой, за которую я судорожно цеплялась. Поэтому и пишу сейчас. Ведь всё, что можно найти в Интернете на эту тему, уже достаточно старое. Может, кто-нибудь сейчас проходит нелёгкий путь от робкого «А давай?» к первым шагам. Может, кому-то хоть чуть-чуть поможет и наша история. Если так — мы будем счастливы.

Во время очередной исповеди батюшка неожиданно спросил мужа: «Ну что подумали, решились? Тогда начинайте! Вот сейчас вы готовы». Мы опешили, покопались в себе на предмет обнаружения увиденной батюшкой «готовности» и начали.

О сборе документов написано много. Наша история в этом смысле вполне заурядная: не очень легко, не очень быстро, но и без особых проблем. Единственное, что хочу отметить, это отношение врачей. Почти все те, к кому мы приходили, чтобы нам дали медицинское разрешение, сначала внимательно читали запрос, потом удивлённо замолкали на минуту, а потом начинали радостно улыбаться, расспрашивать нас и всячески поддерживать. Лишь из пары кабинетов мы выходили без ободряющего: «Удачи! С Богом!»

Не менее уважительно отнеслись к нам и в милиции, что тоже поразило.

Пока собирали документы, Господь послал нам встречу с девушкой, которая имела выход на волонтёров, работающих с больницами и детскими домами. Это нам потом и помогло. А девушка эта стала нашим верным другом.

Совершенно неожиданно, когда документы были ещё в стадии сбора, позвонил наш батюшка и рассказал, что в одном из небольших городков на северо-западе страны, почти у границы, есть мальчик, которому через месяц четыре года. Мама им не занималась, пила, он был совершенно заброшен, его забрали и поместили в приют. Ему очень нужны родители…

Мы в ступоре: хотели-то крохотную девочку, а тут мальчик! Большой, который помнит свою родную маму! Переночевали с этой новостью и решились: ведь батюшка советует, да и зовут малыша как моего мужа.

Накупили сладостей, чтобы привезти детишкам. Наутро, перед дальней дорогой, собирались купить фруктов. Утром позвонил воспитатель из приюта: «Ребята, не приезжайте. Вчера был суд и мальчику не дали статус и не факт, что дадут вообще. Мы с опекой бились, как могли, но прокурор сказал, что ребёнок может и в приюте жить, нечего ему семью искать»…

Очередная стена перед нами. Врезались, стекли с этой стены. Обнялись, погрустили, помолились. Пережили и это. Хотя в душе до сих пор этот малыш живёт. Знаем, что статус ему всё-таки дали и его забрали хорошие люди. Мы, к сожалению, узнали об этом поздно, а то с радостью взяли бы к себе… Ну, на всё воля Божья.

Продолжили собирать документы. Работники опеки сначала общались с нами сухо, отстранённо. Не мешали, конечно, но и не очень-то помогали. Наконец, документы собраны! Спрашиваем: «Куда дальше?» В нашей опеке прохладно отвечают: «У нас детских домов на территории нет. Обращайтесь в региональный банк данных или ищите сами». Позвонили в банк. Записали нас на приём через полторы недели. Подошёл назначенный день, поехали, трясясь и страшась невероятно.

Выясняется, что в тот день мы только напишем заявления, а приехать, чтобы посмотреть сведения о детках, можно будет лишь через месяц с лишним. Я потрясена. Муж, бледный и расстроенный, смотрит на меня и не знает, что сказать. Медицинские документы действительны лишь три месяца, месяц уже прошёл. То есть у нас времени всего ничего.

На следующий день я села к телефону и начала обзванивать опеки Москвы и области. Отвечали почти чётко через одну: где-то по-доброму, с желанием помочь, но там обычно не было детских домов и домов малютки, а там, где детки были — хамили. Удивительно, но говорили, что деток почти не бывает, что у них из своих желающих очереди и что нам нечего к ним обращаться. Приходилось деликатно напоминать, что мы имеем право взять малыша хоть из Владивостока или Калининграда. Сразу затихали, начинали говорить вежливее. В нескольких местах разрешили приехать.

Теперь опять вернусь немного назад. Я уже рассказывала, что мы нашли выход на девушку-волонтёра. Я списалась с ней по Интернету. Вера ответила сразу и с большим желанием помочь. Пока мы собирали документы, я держала её в курсе дела. Наконец, она сообщила, что в её подшефной больнице родился мальчик, от которого отказались. Но его перевезли в реанимацию в другой городок, да и статуса у него ещё нет. Больше никого не было.

После поездки в банк, поняв, что самим найти малыша очень нелегко и что ждать месяц до назначенного дня мы не в состоянии, я опять написала этой девушке. Оказалось, что того мальчика так никто брать и не захотел, зато ему дали статус. Вера созвонилась со старшей медсестрой отделения, где лежал малыш, и попросила разрешения дать нам её телефон.

Позвонили мы этой славной женщине… Это мы, конечно, потом узнали, что она славная, настоящая подвижница, самоотверженная и готовая помогать всем, чем сможет, а пока услышали лишь заполошный голос в трубке: «Приезжайте, конечно! Только я сегодня уезжаю на три дня. Звоните в субботу вечером после восьми или в воскресенье!» И трубку бросила. Всё набегу, всё скороговоркой. С трудом поняли сказанное. Как в субботу после восьми?! Как в воскресенье?! У нас же только рабочий телефон! Ну… В воскресенье — так в воскресенье.

Позвонили в субботу: «А Валентины Павловны нет! Позвоните завтра».

Как мы пережили воскресенье — до сих пор понять не можем. Сейчас, спустя полтора года, осознаём, что всё происходившее тогда можно объяснить только постоянной, нежной, заботливой помощью Господа, Пресвятой Богородицы и всех святых Его, которым тогда молились постоянно. Восемь вечера воскресенья. Мы надоели своими звонками всем медсёстрам отделения. Валентины Павловны всё не было. Несчастные донельзя, измученные ожиданием, решились позвонить девушке-волонтёру и попросить номер мобильный Валентины Павловны. Вера не удивилась нашему звонку, дала телефон и пожелала удачи. Звоню. «Абонент не отвечает или…» Сидим на кухне: я с ногами на стуле, мерно раскачиваюсь под свои невесёлые мысли, муж, будто пружина, напряжённый и молчаливый. Звоню ещё раз буквально через пять минут.

— Алло!

— Валентина Павловна, это по поводу малыша… Вы помните, мы договаривались, что я позвоню?

— Помню, конечно! Приезжайте!

— Как? Сейчас же половина девятого вечера.

— Ну и что! Приезжайте!

Мы оторопели окончательно, позвонили родителям и сообщили, что едем к малышу. Родители были в шоке. Мы поехали.

Февраль. Снегопад. Темнота. Едем по шоссе от Москвы к маленькому подмосковному городку. Молчим, потому что непонятно, что говорить-то?

В городке нашли больницу. Огромная территория, заросшая соснами, сугробы, редкие фонари и штук пятнадцать корпусов. Никакой охраны, никакой схемы, спросить, где детский корпус, не у кого. Наконец, выловили какого-то дядечку. Дядечка популярно объяснил, удивлённо глядя на нас. Ещё бы! Половина десятого вечера. Воскресенье. А пара всклокоченных существ с перекошенными лицами ищет детский корпус. Спасибо Вам, дядечка! Вы нам показали дорогу к нашему счастью.

Но вот и корпус. Несколько раз обежали его вокруг, передёргали все двери подряд — заперто. Позвонили Валентине Павловне (слава создателям мобильников!), она объяснила, как её найти. Полезли через сугробы к неприметной двери, снег у которой не чищен, кажется, с начала зимы. По пути, пыхтя и отдуваясь, я рассказывала мужу то, что узнала о Валентине Петровне от девушки-волонтёра. Муж скептически произнёс: «Неужели в медицине ещё есть такие люди, которым не всё равно?»

Дверь открылась и на пороге возникла маленькая женщина в белом халате. Глаза невероятно добрые, ясные, лицо всё в солнечных морщинках: «Приехали?! Ну, слава Богу!» Я гордо покосилась на мужа: мол, видишь, какой человек! Он удивлённо пожал плечами…

Встреча со счастьем

В больнице было тихо. Поднялись по лестнице. Полутёмный коридор. Прямо напротив поста — стеклянные двери. Нам сюда. Вошли на цыпочках.

Я не могу передать, что мы чувствовали тогда. Сердце колотилось где-то в горле, говорить было тяжело, руки ходили ходуном так, что невозможно было унять дрожь. В палате горел ночник, в огромной (как тогда показалось) детской кроватке лежал крохотный (это правда) свёрток и сопел, на бортике листок с датой рождения. Малышу месяц и три дня.

Валентина Павловна достала его и сунула в руки мужу. Муж вцепился в кроху не только руками, но и глазами. А я чуть не вскрикнула: малыш был совершенно невероятно, нереально, необыкновенно похож на моего любимого, самого лучшего на свете мужа. Так мы и увидели своего сына тёмным февральским воскресным вечером, почти в десять часов.

Пробыли мы у него около часа. Всё это время муж не спускал малыша с рук. Валентина Павловна рассказывала нам о мальчике, но больше расспрашивала о нас. Очень обрадовалась, узнав, что мы православные, воцерковлённые. Сама она тоже глубоко верующий человек. А мы не находя слов слушали её историю. Дети у этой необыкновенной женщины уже взрослые, а она посвятила (по-другому и не скажешь) свою жизнь чужим детям. Особенно таким — брошенным, ничейным. Возилась с ними с утра до ночи, при помощи девушек-волонтёров искала им родителей. И ведь находила! За последние годы из этой больницы почти ни один ребёнок не отправился в дом малютки! Большинство забирали в семьи. Если деток всё же никто не брал, то перед отправлением в дом малютки Валентина Павловна сама договаривалась с местным батюшкой и малыша крестили. Нашего кроху никто не хотел брать, информацию о нём уже отправили в региональный банк.

Когда пришло время прощаться, мы поняли, что вот сейчас положить малыша в кроватку, повернуться спиной и уйти отчего-то очень сложно. Перед уходом мы поставили в изголовье маленькую икону Иверской Божией Матери. Перекрестив нашего (да-да! нашего!) малыша, Валентина Павловна почти вытолкала нас из палаты, приговаривая: «Езжайте, ребятки! Вам ещё далеко ехать!»

На трясущихся ногах я спускалась по лестнице. Муж молчал. Вышли на улицу. Ветер гонял по дорожкам позёмку.

— Ну что? Наш?

— Наш.

— Но мы же девочку… На всё воля Божья. Значит, мальчик.

Когда мы ещё только ехали в эту больницу, всё уже было понятно. У нас сын. Вот этот, пока ещё неизвестный. Выбирать — это не для нас. А сейчас, после того, как мы его увидели, всё стало ещё определённей. Наш. Крохотный, с носиком пуговкой (немаленькой такой пуговицей) и глазами-щёлочками, с почти лысой головкой размером с крупный апельсин и аккуратными ушками. Наш. Самый любимый на свете.

Позвонили родителям. И те и другие первые несколько секунд поражённо молчали. Потом говорили одно и то же: «Мы его уже любим!»

Невыносимо долгая неделя

На следующий день понедельник. У меня выходной, у мужа тоже. Вскочив с утра пораньше, поехали в больницу. Утром здесь все было совсем по-другому. Сновали медсёстры, у поста стояла высокая женщина лет тридцати пяти — заведующая отделением. Сказать, что встретила она нас неласково — это ничего не сказать. Долго ругала за то, что мы без халатов и бахил (а мы, балбесы, об этом даже и не подумали), что не привезли разрешения из местной опеки… Мы покаянно молчали. Выпустив пар, заведующая отделением спросила:

— Что, и вправду собираетесь его брать? Ну, тогда слушайте!

Следующие полчаса доктор, вооружившись историей болезни нашего малыша, старательно нас пугала. Сообщила, что мама рожала в состоянии алкогольного опьянения, она вообще алкоголичка, но, к счастью, вроде бы не наркоманка. Что родился он недоношенным, всего кило девятьсот, рост 44 сантиметра . Здесь я, предварительно начитавшись умных книжек, задала вопрос:

— То есть у него получается вторая степень недоношенности?

Доктор оторопело посмотрела на меня, потом улыбнулась первый раз за всё наше общение и неожиданно мягко сказала:

— Всё-таки на границе с первой. Ближе к первой.

Девять дней наш малыш провёл в кювезе, потом лежал в реанимации. Оказалось, что у нашего сына масса болячек. Мы не удивлялись: были готовы и понимали, что доктор обязана нас «попугать». Поэтому ни обещанные гипоксическо-ишемические нарушения центральной нервной системы, ни гипотрофия 2 степени, ни спастическая кривошея, ни проблемы с тазобедренными суставами, ни возможные далеко идущие последствия, обрисованные доктором в цветах и красках, не могли уже ничего изменить.

Разговор происходил не где-нибудь в кабинете, за закрытыми дверями, а прямо на посту. По коридору ходили, невольно прислушиваясь к нашему разговору, заботливые, любящие мамочки со своими приболевшими детками. И когда заведующая отделением громко поинтересовалась: «Вы понимаете, что такое пьяные роды?», я втянула голову в плечи и покраснела, как будто это я рожала, предварительно напившись.

В конце разговора доктор ещё раз спросила:

— Вам всё понятно? Вы отдаёте себе отчёт, какого ребёнка хотите взять?

И тогда спросили мы:

— А вас, если бы это был ваш ребёнок, хоть один из этих диагнозов остановил бы, заставил бы отказаться от него?

Доктор опять удивлённо помолчала и ответила:

— Нет.

— Вот и нас нет.

В этот момент как будто кто-то включил свет, всё изменилось, и все сразу изменились. И доктор, и медсёстры радостно заулыбались нам, пообещали всяческую помощь, стали объяснять, что мы дальше должны делать.

В тот день мы были с нашим сыном не очень долго – надо было ехать в опеку и подавать документы на усыновление. В опеке с нами тоже сначала говорили очень сурово, пугали, объясняли, что бывают детки, которых они с радостью советуют взять, но наш сын – это не этот случай: очень уж маленький, слабенький, болезненный. Убедившись, что нас не переубедить, милая женщина-инспектор, которая занималась нами, вдруг сказала:

— Вы знаете, когда вы вошли, меня просто потрясло, как мальчик похож на папу!

Новоиспечённый папа довольно зарделся и потупился.

В этот и последующие дни мы много фотографировали малыша. Вечером я отправила фотографии своим родителям. Позвонила им. На другом конце к трубке и монитору компьютера «прилипли» мои папа, мама и младшая сестра, вернее, дедушка, бабушка и тётя.

— Хорошенький какой! Но крошечный! А носик большой!

— Да. Носик у нас знатный. Мне всё равно, какой у нас носик. Это наш сын и всё тут.

На следующий день мой муж работал, поэтому относить документы в суд отправилась я. Вооружившись подробной схемой, которой меня снабдила инспектор из опеки, я долго блуждала по сугробам среди старых зданий. Обшарпанные стены цвета горохового супа и запертая дверь в тот кабинет, где сидит секретарь. Надо дождаться, непременно отдать бумаги, а ведь в больнице совсем один лежит наш сын, и очень хочется не торчать здесь, а быть рядом с ним.

Наконец, документы я сдала (к счастью, весь пакет документов оказался собран правильно и никаких нареканий, чего я очень боялась, не было). На мой вопрос, когда же примерно можно ждать суда, секретарь задумчиво ответила, что через месяц-полтора. Выйдя из здания суда, я трясущимися руками набрала номер Ларисы Алексеевны из опеки и рассказала ей о результатах:

— Месяц-полтора? Не волнуйтесь, я сама этот вопрос решу.

Забегая вперёд, скажу: и решила! В четверг, когда я была на работе, она позвонила мне и сообщила, что суд назначен на ближайший вторник. То есть сына нашего мы впервые увидели в воскресенье, во вторник подали документы в суд, а ровно через неделю уже состоялось заседание!

В среду мы целый день по очереди были у сына: с утра муж, потом, когда он должен был ехать на работу, смогла вырваться я. Когда я шла по лестнице в отделение строгая медсестра поинтересовалась:

— А куда это вы, девушка, в неприёмные часы?

Не успела я раскрыть рта, как другая медсестра, из того отделения, где лежал наш сын, заулыбалась мне и ответила:

— Тихо-тихо! Не шуми, это мама к нашему отказничку! – после этого широко и радостно улыбались уже все, а я с трудом сдерживала слёзы: мама, я – мама! В спину мне медсёстры зашептали:

— Да ты что? Неужели берут? Точно?! Вот такого и берут?!

А «наша» медсестра, как мне показалось, гордо ответила:

— Берут. Уже документы подали.

В четверг, как я уже упоминала, мы узнали, что во вторник решится наша судьба. И все эти дни, вплоть до вечера вторника, было невероятно страшно было невероятно: мы боялись, что родители нашего малыша одумаются и заберут его (хотя, конечно, как нормальные люди мы понимали, что это, возможно, было бы огромным счастьем для них и малыша, но только не для нас), боялись, что судью не устроят наши документы и сына не отдадут нам, боялись… Да много чего ещё боялись!

 

Суд

Все выходные мы провели в закупках и обустройстве комнаты для сына. Во вторник утром, накупив подарков врачам, медсёстрам, представителям опеки (сразу оговорюсь, всё дарили после суда, а не до, ну, не могли мы не отблагодарить людей, которые были к нам так добры) взволнованные донельзя, поехали в суд. Перед заседанием заскочили к нашему сыну, он сладко спал и улыбался во сне. Валентина Павловна радостно зашептала: «Он с четверга улыбаться начал, как будто чувствует, что теперь не один!»

Наша помощница и заступница Лариса Алексеевна, инспектор из опеки, поехала с нами в суд. Это притом, что накануне она загрипповала и могла бы смело не выходить на работу. Но вышла, не оставила нас (даром, что с температурой под сорок!). Суд прошёл на удивление легко и быстро. Хотя был момент, заставивший нас замереть и поволноваться: оказалось, что на медицинских справках не хватает одной фразы, без которой они считаются неправильно оформленными. Судья и Лариса Алексеевна уединились в соседнем кабинете, о чём они говорили – не знаю, но через пять минут судья вышла и спросила, сможем ли мы подвезти эти справки, только уже в дополненном виде, к пятнице. Мы могли! В тот момент мы пообещали бы построить дорогу Москва-Владивосток и, что самое интересное, построили бы её, лишь бы нам отдали нашего сына!

Нелегко было, когда нам предоставили слово. Нелегко, потому что совершенно непонятно — а что говорить? Что мы уже своей жизни не представляем без нашего малыша? Что мы будем его очень-очень любить? Первой начала я. Не потому, что знала, что сказать, а потому, что предполагалось, что в силу профессии у меня лучше подвешен язык. Я смогла сказать только то, что мы с мужем очень любим друг друга и очень хотим детей. Что этот маленький мальчик нужен нам, а мы нужны ему. Что нам всё равно, что он слабенький и болезненный.

Судья спросила, не будут ли возможные болезни, которыми нас пугала доктор, впоследствии причиной для того, чтобы мы вернули малыша. Муж удивлённо посмотрел на неё и ответил:

— А как можно вернуть своего ребёнка?

После этого представитель опеки и прокурор сказали, что они не возражают против усыновления. Так наш сын стал нашим ещё и по решению суда.

Что нас ещё поразило? Да то, что в этом маленьком подмосковном городке работают люди, которые действительно хотят помочь и детям, ждущим своих родителей, и родителям, ищущим своих детей. Ещё раз повторюсь, что с того момента, когда мы впервые увидели нашего сына и до того вечера, когда мы привезли его домой, прошло девять дней, причём три из этих девяти дней были выходными. Суд могли бы назначить через месяц или даже больше, но назначили очень скоро. Инспектор могла болеть себе спокойно и не ехать с нами в суд. И тогда судья могла бы «завернуть» наши неправильно оформленные медицинские справки. Хорошие, добрые, неравнодушные люди и Божья помощь — вот секрет нашего счастья.

И ещё. По закону после заседания мы должны были ждать ещё десять рабочих дней, чтобы получить решение суда на руки и уже с ним забрать нашего сына из больницы. Но нам разрешили увезти его домой в тот же вечер! Чудо? Конечно, чудо!

 

Домой

Мы отвезли несчастную больную Ларису Алексеевну домой. А после этого поехали, нет, полетели, в больницу. У ворот нас уже ждали наши родители, взволнованные, испуганные, с цветами.

Нашего сына одели, дали нам последние инструкции и высыпали провожать на крыльцо почти всем отделением. Валентина Павловна плакала. Моя сестра перевесилась через моё плечо и нахально попросила:

— Дайте мне носик моего племянника посмотреть! Ой, какой хорошенький носик! Оль, ты снимать совершенно не умеешь. Это ж надо так фотографировать, чтобы такой сладенький носик выглядел на фотографиях настоящим носярой!

Все засмеялись.

Уже наступили сумерки, было холодно. Но медсёстры в лёгких халатиках стояли на крыльце, пока мы не вышли за ворота, и махали нам руками.

И мы поехали домой.

Часть 3. После.

С тех пор прошло полтора года. Очень счастливых, хотя и непростых.

Сразу скажу: было нелегко. У меня была пресловутая адаптация. А наш необыкновенный, добрый, самый лучший муж и папа на свете сразу и безоговорочно полюбил нашего сына. Я оказалась более слабым или просто менее хорошим человеком.

Андрюша, а назвали мы его именно так, был очень маленьким и очень слабеньким. Он плохо ел (да и сейчас тот ещё едок), до пяти месяцев мучился животиком и целыми днями обитал у меня на руках, потому что так ему было легче переносить колики. Но не это было сложно. Мне долгое время казалось, что я не люблю его или, по крайней мере, люблю не так сильно, как любят родные мамы. Нет, он мне очень нравился, казался самым красивым, самым очаровательным и умненьким! Но мужа я любила явно сильнее. Если здесь вообще, конечно, уместно подобное сравнение. Мне мнилось, что я плохо понимаю своего малыша, что роди я его сама, я бы всегда знала, почему он плачет. Я страшно переживала, что наш мальчик лишён грудного вскармливания. Во время визитов в поликлинику я украдкой смотрела на других мамочек с детьми, и мне казалось, что вот у них-то полное взаимопонимание с малышами, вот они-то по-настоящему любят своих деток! Муж терпеливо слушал мои страдания и убеждал, что я отлично понимаю сына, что он уже очень привязался ко мне, что лишь со мной он такой спокойный и довольный. Я верила и не верила. Что поделаешь? Адаптация.

А потом я поделилась своими сомнениями с крёстной мамой Андрюшеньки и женой крёстного папы. Они обе, опытные мамы, верные подруги и помощницы, отругали меня, посмеялись и сказали, что у них после родов были точно такие же сомнения, и что своих детей они тоже полюбили не сразу и не сразу привыкли к ним, и что я обязательно буду хорошей мамой. Вернее, я уже и есть хорошая мама.

Прошло какое-то время. Однажды, разговаривая с сыном, я заметила, что у него как-то странно подёргивается уголок ротика. Я побежала к мужу и гостившей у нас тогда свекрови:

— По-моему, Андрюша скоро осознанно улыбнётся!

Свекровь засомневалась. А на следующий день сынок радостно и широко улыбнулся нам всем. Муж шепнул:

— Ну, и кто здесь его не понимает?

Потихоньку мы справились и с другими проблемами. Почти все обещанные болячки обошли нас стороной или оказались вполне перебарываемыми. Так, мы избавились от кривошеи при помощи массажа и регулярной смены положения в кроватке (клали по-разному по отношению к окну, чтобы сынок видел свет то с одной, то с другой стороны от себя). От тонуса тоже хорошо помогал массаж. Да и всё остальное оказалось не таким уж и страшным.

Да, в Андрюшиной карте до сих пор пишут грозные слова «поражение центральной нервной системы». Да, Андрюша некрупный, худенький. Но он замечательно развивается, делает всё то, что должен делать в своём возрасте и даже больше. Он невероятно общительный, улыбчивый, с удовольствием идет на контакт. Очень любит обниматься — переобнимал в парке, где мы гуляем, всех симпатичных ему малышей и их мам. Он уже вовсю болтает, пока не очень внятно, но мы его понимаем. А как настойчиво он осваивает звук «Р»! Любимые кричалки Андрюши: «кар-карр», «кря-кря» и почему-то «иго-го». Он таскает по всей квартире любимые книжки, суёт их нам в руки и требует: «Ти-тай!» При этом ему абсолютно всё равно, чем мы заняты в это время: моем ли посуду, готовим ли еду или чистим зубы.

За полтора года (спасибо Господу и Пресвятой Богородице) наш «болезненный» мальчик температурил и страдал от сопелек один раз, да и то всё прошло за три дня. И это притом, что на следующий день после того, как Андрюшу привезли домой, мы с мужем оба сильно заболели (видимо, заразились от Ларисы Алексеевны) и две недели ухаживали за сыном, шатаясь от высокой температуры, для надёжности нацепив по три повязки и стараясь дышать через раз.

Андрюшу мы, конечно же, окрестили вскоре после того, как забрали его из больницы. Стараемся почаще носить к Причастию (получается почти еженедельно). Он очень любит бывать в храме и с удовольствием слушает колокольный звон, а потом распевает на всю улицу: «Динь-динь! Диииинь! Динннь!» Дома я с умилением и слезами смотрю, как наш крохотный сыночек нежно-нежно целует иконы и свой крестик. В такие минуты моё сердце становится каким-то нереально огромным от любви. Да-да! Я его очень люблю. А гадкая адаптация закончилась и ничем не напоминает о себе. Я очень люблю своих мальчишек: и мужа, и сына. И меня постоянно переполняет чувство невероятной благодарности к Господу за всё — за непростые годы до Андрюши, за него, за то, что я жена такого мужа. За то, что мы православные. Слава Богу за всё.

 

Вместо послесловия

Мы подружились с Ларисой Алексеевной и представителями своей опеки, которые вначале отнеслись к нам сухо и отстранённо. Это замечательные люди, которые теперь встречают нас, когда мы приходим по каким-то делам, как родных. В нашей опеке моему мужу вообще как-то сказали:

— Мы так полюбили вашу семью! Вашему сыну так повезло!

А мы считаем, что повезло нам — с Андрюшей и с людьми, которые нам помогают.

Прошу прощения, но я изменила имена людей, которые встретились нам на нашем пути к счастью. Потому что это скромные православные люди, не желающие никакой славы. Потому что они, наверное, помогая нам, не всё делали в рамках инструкций, правил и предписаний. По этой же причине я не называю город, в котором работают неравнодушные люди.

Я очень надеюсь, что наша история поддержит тех, кто стоит в начале своего пути к счастью. Дай Бог, чтобы у вас всё получилось. Наш малыш был далеко не самым сложным и проблемным, и ещё он был совсем маленьким. Поэтому нам было не так сложно, хотя и страшно. А ведь во многих семьях растут усыновлённые детки с серьёзными заболеваниями, и родители, честь им и хвала, совершают каждодневные подвиги, не видные никому. И есть семьи, готовые взять деток постарше, за худенькими плечиками которых, уже есть такой опыт, который и нас, взрослых, пригнул бы к земле. А родители берут этих деток и помогают им всеми силами. Перед такими людьми я просто преклоняюсь и испытываю по отношению к ним огромное чувство признательности – так важно осознавать, что живут среди нас настоящие подвижники, даже просто мысль о таких людях помогает мне жить, справляться с нашими проблемами и бороться с искушениями.

Мы прекрасно понимаем, что мы ещё только в самом начале долгого пути. Мы не знаем, что и как будет дальше. Но с нами наша вера и наш сын. Будем справляться с проблемами по мере их поступления и с Божией помощью, конечно.

Родителям нашего сына мы очень благодарны. Правда-правда, не лукавлю ничуть. Мне страшно подумать, что его могло бы не быть на свете, если бы мама сделала аборт. Я покрываюсь липким трусливым потом, когда понимаю, что она могла бы выбросить его, такого слабенького, в мусоропровод или оставить на улице в мороз, и тогда он бы не выжил… Да много ещё, что могла… А она выносила, как сумела, приехала, пусть и пьяная, рожать в роддом, не выкинула, а отдала. Так получилось, что отдала нам. Мне её безумно жаль, ведь рядом с ней мог бы расти такой замечательный, солнечный мальчик. Но он рядом с нами, а она без него. Помоги ей, Господи!

Не знаю, как и когда наш сын всё узнает, очень полагаюсь в этом на помощь Божию. Но знаю, что его мама сделала для него всё, что могла. Силы у нас, грешных, невеликие. Мы же молимся, чтобы теперь нам хватило сил сделать для нашего мальчика всё, что сможем. И чтобы ему хватило сил пережить то, что ему ещё предстоит узнать.

И последнее. Мы надеемся, что Андрюша не будет единственным ребёнком в нашей семье. И молимся, чтобы Господь послал нам ещё деток. Сколько посчитает возможным. Весной, собирая документы на второго малыша, мы узнали, что скоро, с Божьей помощью, родится ещё один наш ребёнок (это невероятно, но это факт, хотя врачи в один голос утверждали, что ЭКО и только ЭКО нам поможет). Поэтому мы пока отложили все собранные документы, на время. Недавно мой муж сказал: «А вдруг, когда родится этот малыш, в больнице, где мы нашли Андрюшу, появится кто-нибудь ещё?» Подумал немного и добавил: «Я уже ощущаю себя многодетным отцом».

www.matrony.ru

Личный опытТы ничего не можешь выбирать: Как мы усыновили ребёнка из России

Как мы усыновили ребёнка из России — Wonderzine

Макс выглядел вполне ухоженным и упитанным. Помещения были хотя и старыми, но отремонтированными и чистыми. Мы познакомились с воспитателем, директором и социальным работником. С нами постоянно был переводчик и представитель агентства ASEFA. Всё было продумано и хорошо организовано, атмосфера тоже была вполне душевная, хотя чувствовалось некоторое напряжение. Нас заранее просили быть сдержанными и осторожными с комментариями. Вообще, мы не очень хорошо понимали, что происходит, до конца не могли разобраться: то ли это такой русский характер, то ли так здесь устроены все официальные организации. Что нам бросилось в глаза — это едва ли не заискивающее выражение, с которым наши представители общались почти со всеми, к кому мы приходили. И всегда с какими-то подношениями: шоколадки, деликатесы.

На следующий день мы с огромной радостью подтвердили, что берём предложенного мальчика. Первая поездка увенчалась успехом: мы познакомились с сыном. Возвращение было трудным. За две короткие встречи мы успели пообщаться с Максом — обнимали его, смешили, играли и возились с ним. А теперь мы не знали, когда увидим его снова. Нам оставалось только ждать назначения даты о судебном рассмотрении.

Вынесение судебного решения — это второй этап, и в ожидании суда снова пришлось готовить большой пакет документов. Ждать было нелегко, ведь мы уже познакомились со своим ребёнком. Нам снова повезло, дату слушания назначили очень скоро — на конец июня 2013 года. Поездка на слушание занимает всего три дня, и запланировано лишь одно посещение дома малютки, а в оставшееся время идёт интенсивная подготовка: как говорить с судом, когда входить, кто когда выступает и тому подобное. Заседание длилось четыре часа, на протяжении которых нас с Давидом в напряжённом режиме допрашивали абсолютно обо всём. Правда, говорят, обычно процедура длится ещё дольше.

Самое замечательное — судья вынес решение в тот же день, и оно было положительным! Теперь надо было подождать ещё месяц, пока судебное решение будет подписано, чтобы вернуться и забрать сына. Передача ребёнка приёмным родителям — это последний, третий этап усыновления. Это самая длительная поездка из всех, около двенадцати дней — в России нужно было подготовить все необходимые документы для отъезда, в том числе паспорт. Выезжать из страны нужно обязательно через Москву.

Мы прилетели и на следующий день отправились забирать нашего мальчика. Это был особенный момент. Я помню, что за какие-то двадцать минут Макс изменился до неузнаваемости. В доме малютки он был таким спокойным, а как только мы оттуда уехали, он больше минуты не сидел на одном месте — да и сейчас остаётся таким активным. За ту поездку мы с его отцом потеряли по семь килограммов безо всякой диеты. 

www.wonderzine.com

Как мы усыновили ребенка | o-detyah.ru

Я не помню, кто из нас с мужем первым заговорил о нашем отношении к усыновлению. Точно так же я не помню, кто из нас предложил не просто расписаться, но обвенчаться. Такое ощущение, что эти мысли пришли к нам обоим одновременно и каким-то совершенно естественным образом.

; А как ты относишься к тому, чтобы усыновить малыша?

; Давай так и сделаем?

Вот примерно такой разговор произошёл между нами около одиннадцати лет назад. Было нам обоим тогда чуть за двадцать, будущий муж постарше, я — помоложе. Решили, что вот родим одного-двух и обязательно ещё усыновим. От того решения двух юных и неопытных до первого шага — целая жизнь.

Как мы усыновили ребенка

С рождением собственных детей не заладилось. Врачи, как это часто бывает, разводили руками, отправляли на всё новые и новые обследования и не понимали, в чём дело. А нам ОЧЕНЬ хотелось, чтобы в нашем доме были дети. И мы старались. Исправно ходили по разным клиникам, выполняли процедуры, снова сдавали анализы и снова не получали ответа на самый страшный для нас вопрос: «А есть ли хоть какая-нибудь надежда?»

Почти все врачи сначала занимались нами с энтузиазмом, потом, когда становилось понятно, что вроде бы всё в порядке, а детей нет, рвение сменялось разочарованием. И почти все в итоге говорили: «Божья воля». Мы и сами это понимали. Именно так, разыскивая свою трудную, скрытую тропку на пути к родительству, мы и пришли к Богу. Нет, верили мы и раньше. Не зря ведь венчались, не из-за того, что модно. Просто чувствовали, что по-другому не можем. Но были абсолютно не воцерковлены. Так, не прихожане, а «захожане», по меткому выражению о. Андрея Кураева.

Чего только не было за эти годы. Сколько раз было ощущение, что дальше жить просто невозможно (тяжело было нам, грешным, принять крест бесплодия). Сколько раз нас спрашивали: «А когда же деток заведёте?» Заведёте… Я очень хотела бы попросить тех, кто читает эти строки, прежде чем задать знакомым вопрос: «Что это вы с детьми не торопитесь?», остановиться и подумать, а вдруг у них такая же страшная беда, как была у нас? А вдруг души этих людей – одна сплошная открытая рана? А вдруг они держатся из последних сил? Давайте беречь и жалеть друг друга.

Через пару-тройку лет, видя наши нежные, добрые, глубокие отношения, люди стали догадываться, что детей нет не просто так. Стало ещё хуже. Мне, как и многим другим в такой ситуации, говорили: «Ну, роди от другого! А мужу и знать не обязательно». И очень удивлялись, когда в ответ слышали: «Нет. Это даже не обсуждается». Начальник мужа (хороший, кстати, человек, который нам потом неоднократно помогал) спросил его лет через шесть после нашей свадьбы: «Да что ты с ней живёшь? Родить она тебе не может. Любишь что ли так сильно?» Муж ответил: «Да. Люблю». С тех пор начальник, жизнерадостный циник из мажоров, к мужу моему неожиданно проникся симпатией и доверием, вопросов глупых больше не задавал, зато стал помогать, устраивать нас в различные клиники, знакомить с хорошими врачами.

Врачи были, действительно, хорошими. К одному, пожилому, настоящему зубру, у которого училась половина гинекологов Москвы, я ходила почти три года. Замечательный дядечка вскоре стал мне по-дружески «тыкать», в коридоре громогласно спрашивать: «Явилась? Ну, молодец-молодец!» и довольно посмеиваться при моём очередном появлении на пороге его кабинета. Но однажды весной, увидев меня в дверях, не выдержал: «Да что ж ты всё ходишь и ходишь? Все те, кто с тобой одновременно пришёл, уже или родили или собираются!» Я развела руками: «Простите…»

Больше я к нему не ходила. Не обиделась — на него невозможно было обижаться, такой чудесный, знающий, понимающий человек. Но стало так жаль его, немолодого, опытного, признанного авторитета, вынужденного ломать голову над нашей проблемой, невозможно было видеть, как после очередного курса лечения непонятно от чего он в бессилии снимает очки и устало потирает переносицу.

Потом была другая врач, молодая, решительная. Она тоже проверяла нас вдоль и поперёк и вынесла вердикт: «Вполне здоровы, есть незначительные болячки, но сейчас они у всех, а люди-то рождаются! Будем делать ЭКО» (если вдруг кто-то не знает, это «оплодотворение в пробирке»).

И пошли мы с этим вердиктом к нашему духовнику…

Тут я вернусь на пару лет назад, потому что обойти вниманием нашего необыкновенного батюшку никак не могу. Появился он в нашей жизни случайно… Хотя о каких случайностях я, верующий человек, говорю? Промыслом Божиим, конечно, а не случайно.

Однажды мой муж поздним субботним вечером шёл по рабочим делам (он тогда работал сутками) и зашёл в маленькую церковь в самом центре Москвы. Зашёл, удивившись, что так поздно, а двери ещё открыты. В храме никого не было, кроме батюшки. Они разговорились, муж неожиданно для себя рассказал о нашей беде, обо мне, о том, как тяжело переживаю я свои страшные прошлые грехи и как хочу и боюсь идти к исповеди. Батюшка выслушал и велел обязательно приходить вдвоём. Муж вернулся домой потрясённым до глубины души. Такой доброты, такого внимания и желания помочь он ещё не встречал. Так мы и нашли своего духовника, так и воцерковились. Не сразу, по чуть-чуть… Но дорогу осилит идущий.

И вот три года назад с вердиктом «ЭКО» мы пришли к нашему батюшке. Мы знали, конечно, что к «пробирке» священники относятся неоднозначно, скорее отрицательно, чем положительно, но даже среди наших знакомых были те, кого их духовник благословил на такой шаг. Наш добрый, понимающий, очень «продвинутый» (в лучшем смысле этого слова) батюшка внимательно выслушал, посмотрел на нас с болью и любовью и твёрдо сказал: «Нет». Всё. Двери захлопнулись.

Тяжело было пережить, но пережили, смирились. Тогда в очередной раз встал перед нами вопрос об усыновлении. Мы никогда о нём и не забывали. Но оказалось, что сказать — это одно, а сделать — совсем другое…

Часть 2. Маленькими шажками к счастью.

И пошли мы опять к батюшке. Батюшка выслушал и сказал: «Подождите пока, подумайте». И это было нелегко пережить – хотелось-то сразу, скорее, без задержек, ожиданий и размышлений. Торопыги маловерные. Но и это пережили. Думали, потихоньку собирали информацию. Столкнулись с тем, что много рассказов об опеке, попечительстве, а об усыновлении (для нас существовал только этот вариант) сведений гораздо меньше.

Самыми важными и интересными были для нас рассказы реальных усыновителей. Их я зачитывала «до дыр», пытаясь за скупыми строчками понять, увидеть реальную жизнь. Эти неизвестные мне люди, родители-усыновители, стали для меня поддержкой и опорой. Их рассказы – тоненькой ниточкой, за которую я судорожно цеплялась. Поэтому и пишу сейчас. Ведь всё, что можно найти в Интернете на эту тему, уже достаточно старое. Может, кто-нибудь сейчас проходит нелёгкий путь от робкого «А давай?» к первым шагам. Может, кому-то хоть чуть-чуть поможет и наша история. Если так — мы будем счастливы.

Во время очередной исповеди батюшка неожиданно спросил мужа: «Ну что подумали, решились? Тогда начинайте! Вот сейчас вы готовы». Мы опешили, покопались в себе на предмет обнаружения увиденной батюшкой «готовности» и начали.

О сборе документов написано много. Наша история в этом смысле вполне заурядная: не очень легко, не очень быстро, но и без особых проблем. Единственное, что хочу отметить, это отношение врачей. Почти все те, к кому мы приходили, чтобы нам дали медицинское разрешение, сначала внимательно читали запрос, потом удивлённо замолкали на минуту, а потом начинали радостно улыбаться, расспрашивать нас и всячески поддерживать. Лишь из пары кабинетов мы выходили без ободряющего: «Удачи! С Богом!»

Не менее уважительно отнеслись к нам и в милиции, что тоже поразило.

Пока собирали документы, Господь послал нам встречу с девушкой, которая имела выход на волонтёров, работающих с больницами и детскими домами. Это нам потом и помогло. А девушка эта стала нашим верным другом.

Совершенно неожиданно, когда документы были ещё в стадии сбора, позвонил наш батюшка и рассказал, что в одном из небольших городков на северо-западе страны, почти у границы, есть мальчик, которому через месяц четыре года. Мама им не занималась, пила, он был совершенно заброшен, его забрали и поместили в приют. Ему очень нужны родители…

Мы в ступоре: хотели-то крохотную девочку, а тут мальчик! Большой, который помнит свою родную маму! Переночевали с этой новостью и решились: ведь батюшка советует, да и зовут малыша как моего мужа.

Накупили сладостей, чтобы привезти детишкам. Наутро, перед дальней дорогой, собирались купить фруктов. Утром позвонил воспитатель из приюта: «Ребята, не приезжайте. Вчера был суд и мальчику не дали статус и не факт, что дадут вообще. Мы с опекой бились, как могли, но прокурор сказал, что ребёнок может и в приюте жить, нечего ему семью искать»…

Очередная стена перед нами. Врезались, стекли с этой стены. Обнялись, погрустили, помолились. Пережили и это. Хотя в душе до сих пор этот малыш живёт. Знаем, что статус ему всё-таки дали и его забрали хорошие люди. Мы, к сожалению, узнали об этом поздно, а то с радостью взяли бы к себе… Ну, на всё воля Божья.

Продолжили собирать документы. Работники опеки сначала общались с нами сухо, отстранённо. Не мешали, конечно, но и не очень-то помогали. Наконец, документы собраны! Спрашиваем: «Куда дальше?» В нашей опеке прохладно отвечают: «У нас детских домов на территории нет. Обращайтесь в региональный банк данных или ищите сами». Позвонили в банк. Записали нас на приём через полторы недели. Подошёл назначенный день, поехали, трясясь и страшась невероятно.

Выясняется, что в тот день мы только напишем заявления, а приехать, чтобы посмотреть сведения о детках, можно будет лишь через месяц с лишним. Я потрясена. Муж, бледный и расстроенный, смотрит на меня и не знает, что сказать. Медицинские документы действительны лишь три месяца, месяц уже прошёл. То есть у нас времени всего ничего.

На следующий день я села к телефону и начала обзванивать опеки Москвы и области. Отвечали почти чётко через одну: где-то по-доброму, с желанием помочь, но там обычно не было детских домов и домов малютки, а там, где детки были — хамили. Удивительно, но говорили, что деток почти не бывает, что у них из своих желающих очереди и что нам нечего к ним обращаться. Приходилось деликатно напоминать, что мы имеем право взять малыша хоть из Владивостока или Калининграда. Сразу затихали, начинали говорить вежливее. В нескольких местах разрешили приехать.

Теперь опять вернусь немного назад. Я уже рассказывала, что мы нашли выход на девушку-волонтёра. Я списалась с ней по Интернету. Вера ответила сразу и с большим желанием помочь. Пока мы собирали документы, я держала её в курсе дела. Наконец, она сообщила, что в её подшефной больнице родился мальчик, от которого отказались. Но его перевезли в реанимацию в другой городок, да и статуса у него ещё нет. Больше никого не было.

После поездки в банк, поняв, что самим найти малыша очень нелегко и что ждать месяц до назначенного дня мы не в состоянии, я опять написала этой девушке. Оказалось, что того мальчика так никто брать и не захотел, зато ему дали статус. Вера созвонилась со старшей медсестрой отделения, где лежал малыш, и попросила разрешения дать нам её телефон.

Позвонили мы этой славной женщине… Это мы, конечно, потом узнали, что она славная, настоящая подвижница, самоотверженная и готовая помогать всем, чем сможет, а пока услышали лишь заполошный голос в трубке: «Приезжайте, конечно! Только я сегодня уезжаю на три дня. Звоните в субботу вечером после восьми или в воскресенье!» И трубку бросила. Всё набегу, всё скороговоркой. С трудом поняли сказанное. Как в субботу после восьми?! Как в воскресенье?! У нас же только рабочий телефон! Ну… В воскресенье — так в воскресенье.

Позвонили в субботу: «А Валентины Павловны нет! Позвоните завтра».

Как мы пережили воскресенье — до сих пор понять не можем. Сейчас, спустя полтора года, осознаём, что всё происходившее тогда можно объяснить только постоянной, нежной, заботливой помощью Господа, Пресвятой Богородицы и всех святых Его, которым тогда молились постоянно. Восемь вечера воскресенья. Мы надоели своими звонками всем медсёстрам отделения. Валентины Павловны всё не было. Несчастные донельзя, измученные ожиданием, решились позвонить девушке-волонтёру и попросить номер мобильный Валентины Павловны. Вера не удивилась нашему звонку, дала телефон и пожелала удачи. Звоню. «Абонент не отвечает или…» Сидим на кухне: я с ногами на стуле, мерно раскачиваюсь под свои невесёлые мысли, муж, будто пружина, напряжённый и молчаливый. Звоню ещё раз буквально через пять минут.

; Валентина Павловна, это по поводу малыша… Вы помните, мы договаривались, что я позвоню?

; Помню, конечно! Приезжайте!

; Как? Сейчас же половина девятого вечера.

; Ну и что! Приезжайте!

Мы оторопели окончательно, позвонили родителям и сообщили, что едем к малышу. Родители были в шоке. Мы поехали.

Февраль. Снегопад. Темнота. Едем по шоссе от Москвы к маленькому подмосковному городку. Молчим, потому что непонятно, что говорить-то?

В городке нашли больницу. Огромная территория, заросшая соснами, сугробы, редкие фонари и штук пятнадцать корпусов. Никакой охраны, никакой схемы, спросить, где детский корпус, не у кого. Наконец, выловили какого-то дядечку. Дядечка популярно объяснил, удивлённо глядя на нас. Ещё бы! Половина десятого вечера. Воскресенье. А пара всклокоченных существ с перекошенными лицами ищет детский корпус. Спасибо Вам, дядечка! Вы нам показали дорогу к нашему счастью.

Но вот и корпус. Несколько раз обежали его вокруг, передёргали все двери подряд — заперто. Позвонили Валентине Павловне (слава создателям мобильников!), она объяснила, как её найти. Полезли через сугробы к неприметной двери, снег у которой не чищен, кажется, с начала зимы. По пути, пыхтя и отдуваясь, я рассказывала мужу то, что узнала о Валентине Петровне от девушки-волонтёра. Муж скептически произнёс: «Неужели в медицине ещё есть такие люди, которым не всё равно?»

Дверь открылась и на пороге возникла маленькая женщина в белом халате. Глаза невероятно добрые, ясные, лицо всё в солнечных морщинках: «Приехали?! Ну, слава Богу!» Я гордо покосилась на мужа: мол, видишь, какой человек! Он удивлённо пожал плечами…

В больнице было тихо. Поднялись по лестнице. Полутёмный коридор. Прямо напротив поста — стеклянные двери. Нам сюда. Вошли на цыпочках.

Я не могу передать, что мы чувствовали тогда. Сердце колотилось где-то в горле, говорить было тяжело, руки ходили ходуном так, что невозможно было унять дрожь. В палате горел ночник, в огромной (как тогда показалось) детской кроватке лежал крохотный (это правда) свёрток и сопел, на бортике листок с датой рождения. Малышу месяц и три дня.

Валентина Павловна достала его и сунула в руки мужу. Муж вцепился в кроху не только руками, но и глазами. А я чуть не вскрикнула: малыш был совершенно невероятно, нереально, необыкновенно похож на моего любимого, самого лучшего на свете мужа. Так мы и увидели своего сына тёмным февральским воскресным вечером, почти в десять часов.

Пробыли мы у него около часа. Всё это время муж не спускал малыша с рук. Валентина Павловна рассказывала нам о мальчике, но больше расспрашивала о нас. Очень обрадовалась, узнав, что мы православные, воцерковлённые. Сама она тоже глубоко верующий человек. А мы не находя слов слушали её историю. Дети у этой необыкновенной женщины уже взрослые, а она посвятила (по-другому и не скажешь) свою жизнь чужим детям. Особенно таким — брошенным, ничейным. Возилась с ними с утра до ночи, при помощи девушек-волонтёров искала им родителей. И ведь находила! За последние годы из этой больницы почти ни один ребёнок не отправился в дом малютки! Большинство забирали в семьи. Если деток всё же никто не брал, то перед отправлением в дом малютки Валентина Павловна сама договаривалась с местным батюшкой и малыша крестили. Нашего кроху никто не хотел брать, информацию о нём уже отправили в региональный банк.

Когда пришло время прощаться, мы поняли, что вот сейчас положить малыша в кроватку, повернуться спиной и уйти отчего-то очень сложно. Перед уходом мы поставили в изголовье маленькую икону Иверской Божией Матери. Перекрестив нашего (да-да! нашего!) малыша, Валентина Павловна почти вытолкала нас из палаты, приговаривая: «Езжайте, ребятки! Вам ещё далеко ехать!»

На трясущихся ногах я спускалась по лестнице. Муж молчал. Вышли на улицу. Ветер гонял по дорожкам позёмку.

; Но мы же девочку… На всё воля Божья. Значит, мальчик.

Когда мы ещё только ехали в эту больницу, всё уже было понятно. У нас сын. Вот этот, пока ещё неизвестный. Выбирать — это не для нас. А сейчас, после того, как мы его увидели, всё стало ещё определённей. Наш. Крохотный, с носиком пуговкой (немаленькой такой пуговицей) и глазами-щёлочками, с почти лысой головкой размером с крупный апельсин и аккуратными ушками. Наш. Самый любимый на свете.

Позвонили родителям. И те и другие первые несколько секунд поражённо молчали. Потом говорили одно и то же: «Мы его уже любим!»

На следующий день понедельник. У меня выходной, у мужа тоже. Вскочив с утра пораньше, поехали в больницу. Утром здесь все было совсем по-другому. Сновали медсёстры, у поста стояла высокая женщина лет тридцати пяти — заведующая отделением. Сказать, что встретила она нас неласково — это ничего не сказать. Долго ругала за то, что мы без халатов и бахил (а мы, балбесы, об этом даже и не подумали), что не привезли разрешения из местной опеки… Мы покаянно молчали. Выпустив пар, заведующая отделением спросила:

; Что, и вправду собираетесь его брать? Ну, тогда слушайте!

Следующие полчаса доктор, вооружившись историей болезни нашего малыша, старательно нас пугала. Сообщила, что мама рожала в состоянии алкогольного опьянения, она вообще алкоголичка, но, к счастью, вроде бы не наркоманка. Что родился он недоношенным, всего кило девятьсот, рост 44 сантиметра . Здесь я, предварительно начитавшись умных книжек, задала вопрос:

; То есть у него получается вторая степень недоношенности?

Доктор оторопело посмотрела на меня, потом улыбнулась первый раз за всё наше общение и неожиданно мягко сказала:

; Всё-таки на границе с первой. Ближе к первой.

Девять дней наш малыш провёл в кювезе, потом лежал в реанимации. Оказалось, что у нашего сына масса болячек. Мы не удивлялись: были готовы и понимали, что доктор обязана нас «попугать». Поэтому ни обещанные гипоксическо-ишемические нарушения центральной нервной системы, ни гипотрофия 2 степени, ни спастическая кривошея, ни проблемы с тазобедренными суставами, ни возможные далеко идущие последствия, обрисованные доктором в цветах и красках, не могли уже ничего изменить.

Разговор происходил не где-нибудь в кабинете, за закрытыми дверями, а прямо на посту. По коридору ходили, невольно прислушиваясь к нашему разговору, заботливые, любящие мамочки со своими приболевшими детками. И когда заведующая отделением громко поинтересовалась: «Вы понимаете, что такое пьяные роды?», я втянула голову в плечи и покраснела, как будто это я рожала, предварительно напившись.

В конце разговора доктор ещё раз спросила:

; Вам всё понятно? Вы отдаёте себе отчёт, какого ребёнка хотите взять?

И тогда спросили мы:

; А вас, если бы это был ваш ребёнок, хоть один из этих диагнозов остановил бы, заставил бы отказаться от него?

Доктор опять удивлённо помолчала и ответила:

В этот момент как будто кто-то включил свет, всё изменилось, и все сразу изменились. И доктор, и медсёстры радостно заулыбались нам, пообещали всяческую помощь, стали объяснять, что мы дальше должны делать.

В тот день мы были с нашим сыном не очень долго – надо было ехать в опеку и подавать документы на усыновление. В опеке с нами тоже сначала говорили очень сурово, пугали, объясняли, что бывают детки, которых они с радостью советуют взять, но наш сын – это не этот случай: очень уж маленький, слабенький, болезненный. Убедившись, что нас не переубедить, милая женщина-инспектор, которая занималась нами, вдруг сказала:

; Вы знаете, когда вы вошли, меня просто потрясло, как мальчик похож на папу!

Новоиспечённый папа довольно зарделся и потупился.

В этот и последующие дни мы много фотографировали малыша. Вечером я отправила фотографии своим родителям. Позвонила им. На другом конце к трубке и монитору компьютера «прилипли» мои папа, мама и младшая сестра, вернее, дедушка, бабушка и тётя.

; Хорошенький какой! Но крошечный! А носик большой!

; Да. Носик у нас знатный. Мне всё равно, какой у нас носик. Это наш сын и всё тут.

На следующий день мой муж работал, поэтому относить документы в суд отправилась я. Вооружившись подробной схемой, которой меня снабдила инспектор из опеки, я долго блуждала по сугробам среди старых зданий. Обшарпанные стены цвета горохового супа и запертая дверь в тот кабинет, где сидит секретарь. Надо дождаться, непременно отдать бумаги, а ведь в больнице совсем один лежит наш сын, и очень хочется не торчать здесь, а быть рядом с ним.

Наконец, документы я сдала (к счастью, весь пакет документов оказался собран правильно и никаких нареканий, чего я очень боялась, не было). На мой вопрос, когда же примерно можно ждать суда, секретарь задумчиво ответила, что через месяц-полтора. Выйдя из здания суда, я трясущимися руками набрала номер Ларисы Алексеевны из опеки и рассказала ей о результатах:

; Месяц-полтора? Не волнуйтесь, я сама этот вопрос решу.

Забегая вперёд, скажу: и решила! В четверг, когда я была на работе, она позвонила мне и сообщила, что суд назначен на ближайший вторник. То есть сына нашего мы впервые увидели в воскресенье, во вторник подали документы в суд, а ровно через неделю уже состоялось заседание!

В среду мы целый день по очереди были у сына: с утра муж, потом, когда он должен был ехать на работу, смогла вырваться я. Когда я шла по лестнице в отделение строгая медсестра поинтересовалась:

; А куда это вы, девушка, в неприёмные часы?

Не успела я раскрыть рта, как другая медсестра, из того отделения, где лежал наш сын, заулыбалась мне и ответила:

; Тихо-тихо! Не шуми, это мама к нашему отказничку! – после этого широко и радостно улыбались уже все, а я с трудом сдерживала слёзы: мама, я – мама! В спину мне медсёстры зашептали:

; Да ты что? Неужели берут? Точно?! Вот такого и берут?!

А «наша» медсестра, как мне показалось, гордо ответила:

; Берут. Уже документы подали.

В четверг, как я уже упоминала, мы узнали, что во вторник решится наша судьба. И все эти дни, вплоть до вечера вторника, было невероятно страшно было невероятно: мы боялись, что родители нашего малыша одумаются и заберут его (хотя, конечно, как нормальные люди мы понимали, что это, возможно, было бы огромным счастьем для них и малыша, но только не для нас), боялись, что судью не устроят наши документы и сына не отдадут нам, боялись… Да много чего ещё боялись!

Все выходные мы провели в закупках и обустройстве комнаты для сына. Во вторник утром, накупив подарков врачам, медсёстрам, представителям опеки (сразу оговорюсь, всё дарили после суда, а не до, ну, не могли мы не отблагодарить людей, которые были к нам так добры) взволнованные донельзя, поехали в суд. Перед заседанием заскочили к нашему сыну, он сладко спал и улыбался во сне. Валентина Павловна радостно зашептала: «Он с четверга улыбаться начал, как будто чувствует, что теперь не один!»

Наша помощница и заступница Лариса Алексеевна, инспектор из опеки, поехала с нами в суд. Это притом, что накануне она загрипповала и могла бы смело не выходить на работу. Но вышла, не оставила нас (даром, что с температурой под сорок!). Суд прошёл на удивление легко и быстро. Хотя был момент, заставивший нас замереть и поволноваться: оказалось, что на медицинских справках не хватает одной фразы, без которой они считаются неправильно оформленными. Судья и Лариса Алексеевна уединились в соседнем кабинете, о чём они говорили – не знаю, но через пять минут судья вышла и спросила, сможем ли мы подвезти эти справки, только уже в дополненном виде, к пятнице. Мы могли! В тот момент мы пообещали бы построить дорогу Москва-Владивосток и, что самое интересное, построили бы её, лишь бы нам отдали нашего сына!

Нелегко было, когда нам предоставили слово. Нелегко, потому что совершенно непонятно — а что говорить? Что мы уже своей жизни не представляем без нашего малыша? Что мы будем его очень-очень любить? Первой начала я. Не потому, что знала, что сказать, а потому, что предполагалось, что в силу профессии у меня лучше подвешен язык. Я смогла сказать только то, что мы с мужем очень любим друг друга и очень хотим детей. Что этот маленький мальчик нужен нам, а мы нужны ему. Что нам всё равно, что он слабенький и болезненный.

Судья спросила, не будут ли возможные болезни, которыми нас пугала доктор, впоследствии причиной для того, чтобы мы вернули малыша. Муж удивлённо посмотрел на неё и ответил:

; А как можно вернуть своего ребёнка?

После этого представитель опеки и прокурор сказали, что они не возражают против усыновления. Так наш сын стал нашим ещё и по решению суда.

Что нас ещё поразило? Да то, что в этом маленьком подмосковном городке работают люди, которые действительно хотят помочь и детям, ждущим своих родителей, и родителям, ищущим своих детей. Ещё раз повторюсь, что с того момента, когда мы впервые увидели нашего сына и до того вечера, когда мы привезли его домой, прошло девять дней, причём три из этих девяти дней были выходными. Суд могли бы назначить через месяц или даже больше, но назначили очень скоро. Инспектор могла болеть себе спокойно и не ехать с нами в суд. И тогда судья могла бы «завернуть» наши неправильно оформленные медицинские справки. Хорошие, добрые, неравнодушные люди и Божья помощь — вот секрет нашего счастья.

И ещё. По закону после заседания мы должны были ждать ещё десять рабочих дней, чтобы получить решение суда на руки и уже с ним забрать нашего сына из больницы. Но нам разрешили увезти его домой в тот же вечер! Чудо? Конечно, чудо!

Мы отвезли несчастную больную Ларису Алексеевну домой. А после этого поехали, нет, полетели, в больницу. У ворот нас уже ждали наши родители, взволнованные, испуганные, с цветами.

Нашего сына одели, дали нам последние инструкции и высыпали провожать на крыльцо почти всем отделением. Валентина Павловна плакала. Моя сестра перевесилась через моё плечо и нахально попросила:

; Дайте мне носик моего племянника посмотреть! Ой, какой хорошенький носик! Оль, ты снимать совершенно не умеешь. Это ж надо так фотографировать, чтобы такой сладенький носик выглядел на фотографиях настоящим носярой!

Уже наступили сумерки, было холодно. Но медсёстры в лёгких халатиках стояли на крыльце, пока мы не вышли за ворота, и махали нам руками.

И мы поехали домой.

С тех пор прошло полтора года. Очень счастливых, хотя и непростых.

Сразу скажу: было нелегко. У меня была пресловутая адаптация. А наш необыкновенный, добрый, самый лучший муж и папа на свете сразу и безоговорочно полюбил нашего сына. Я оказалась более слабым или просто менее хорошим человеком.

Андрюша, а назвали мы его именно так, был очень маленьким и очень слабеньким. Он плохо ел (да и сейчас тот ещё едок), до пяти месяцев мучился животиком и целыми днями обитал у меня на руках, потому что так ему было легче переносить колики. Но не это было сложно. Мне долгое время казалось, что я не люблю его или, по крайней мере, люблю не так сильно, как любят родные мамы. Нет, он мне очень нравился, казался самым красивым, самым очаровательным и умненьким! Но мужа я любила явно сильнее. Если здесь вообще, конечно, уместно подобное сравнение. Мне мнилось, что я плохо понимаю своего малыша, что роди я его сама, я бы всегда знала, почему он плачет. Я страшно переживала, что наш мальчик лишён грудного вскармливания. Во время визитов в поликлинику я украдкой смотрела на других мамочек с детьми, и мне казалось, что вот у них-то полное взаимопонимание с малышами, вот они-то по-настоящему любят своих деток! Муж терпеливо слушал мои страдания и убеждал, что я отлично понимаю сына, что он уже очень привязался ко мне, что лишь со мной он такой спокойный и довольный. Я верила и не верила. Что поделаешь? Адаптация.

А потом я поделилась своими сомнениями с крёстной мамой Андрюшеньки и женой крёстного папы. Они обе, опытные мамы, верные подруги и помощницы, отругали меня, посмеялись и сказали, что у них после родов были точно такие же сомнения, и что своих детей они тоже полюбили не сразу и не сразу привыкли к ним, и что я обязательно буду хорошей мамой. Вернее, я уже и есть хорошая мама.

Прошло какое-то время. Однажды, разговаривая с сыном, я заметила, что у него как-то странно подёргивается уголок ротика. Я побежала к мужу и гостившей у нас тогда свекрови:

; По-моему, Андрюша скоро осознанно улыбнётся!

Свекровь засомневалась. А на следующий день сынок радостно и широко улыбнулся нам всем. Муж шепнул:

; Ну, и кто здесь его не понимает?

Потихоньку мы справились и с другими проблемами. Почти все обещанные болячки обошли нас стороной или оказались вполне перебарываемыми. Так, мы избавились от кривошеи при помощи массажа и регулярной смены положения в кроватке (клали по-разному по отношению к окну, чтобы сынок видел свет то с одной, то с другой стороны от себя). От тонуса тоже хорошо помогал массаж. Да и всё остальное оказалось не таким уж и страшным.

Да, в Андрюшиной карте до сих пор пишут грозные слова «поражение центральной нервной системы». Да, Андрюша некрупный, худенький. Но он замечательно развивается, делает всё то, что должен делать в своём возрасте и даже больше. Он невероятно общительный, улыбчивый, с удовольствием идет на контакт. Очень любит обниматься — переобнимал в парке, где мы гуляем, всех симпатичных ему малышей и их мам. Он уже вовсю болтает, пока не очень внятно, но мы его понимаем. А как настойчиво он осваивает звук «Р»! Любимые кричалки Андрюши: «кар-карр», «кря-кря» и почему-то «иго-го». Он таскает по всей квартире любимые книжки, суёт их нам в руки и требует: «Ти-тай!» При этом ему абсолютно всё равно, чем мы заняты в это время: моем ли посуду, готовим ли еду или чистим зубы.

За полтора года (спасибо Господу и Пресвятой Богородице) наш «болезненный» мальчик температурил и страдал от сопелек один раз, да и то всё прошло за три дня. И это притом, что на следующий день после того, как Андрюшу привезли домой, мы с мужем оба сильно заболели (видимо, заразились от Ларисы Алексеевны) и две недели ухаживали за сыном, шатаясь от высокой температуры, для надёжности нацепив по три повязки и стараясь дышать через раз.

Андрюшу мы, конечно же, окрестили вскоре после того, как забрали его из больницы. Стараемся почаще носить к Причастию (получается почти еженедельно). Он очень любит бывать в храме и с удовольствием слушает колокольный звон, а потом распевает на всю улицу: «Динь-динь! Диииинь! Динннь!» Дома я с умилением и слезами смотрю, как наш крохотный сыночек нежно-нежно целует иконы и свой крестик. В такие минуты моё сердце становится каким-то нереально огромным от любви. Да-да! Я его очень люблю. А гадкая адаптация закончилась и ничем не напоминает о себе. Я очень люблю своих мальчишек: и мужа, и сына. И меня постоянно переполняет чувство невероятной благодарности к Господу за всё — за непростые годы до Андрюши, за него, за то, что я жена такого мужа. За то, что мы православные. Слава Богу за всё.

Мы подружились с Ларисой Алексеевной и представителями своей опеки, которые вначале отнеслись к нам сухо и отстранённо. Это замечательные люди, которые теперь встречают нас, когда мы приходим по каким-то делам, как родных. В нашей опеке моему мужу вообще как-то сказали:

; Мы так полюбили вашу семью! Вашему сыну так повезло!

А мы считаем, что повезло нам — с Андрюшей и с людьми, которые нам помогают.

Прошу прощения, но я изменила имена людей, которые встретились нам на нашем пути к счастью. Потому что это скромные православные люди, не желающие никакой славы. Потому что они, наверное, помогая нам, не всё делали в рамках инструкций, правил и предписаний. По этой же причине я не называю город, в котором работают неравнодушные люди.

Я очень надеюсь, что наша история поддержит тех, кто стоит в начале своего пути к счастью. Дай Бог, чтобы у вас всё получилось. Наш малыш был далеко не самым сложным и проблемным, и ещё он был совсем маленьким. Поэтому нам было не так сложно, хотя и страшно. А ведь во многих семьях растут усыновлённые детки с серьёзными заболеваниями, и родители, честь им и хвала, совершают каждодневные подвиги, не видные никому. И есть семьи, готовые взять деток постарше, за худенькими плечиками которых, уже есть такой опыт, который и нас, взрослых, пригнул бы к земле. А родители берут этих деток и помогают им всеми силами. Перед такими людьми я просто преклоняюсь и испытываю по отношению к ним огромное чувство признательности – так важно осознавать, что живут среди нас настоящие подвижники, даже просто мысль о таких людях помогает мне жить, справляться с нашими проблемами и бороться с искушениями.

Мы прекрасно понимаем, что мы ещё только в самом начале долгого пути. Мы не знаем, что и как будет дальше. Но с нами наша вера и наш сын. Будем справляться с проблемами по мере их поступления и с Божией помощью, конечно.

Родителям нашего сына мы очень благодарны. Правда-правда, не лукавлю ничуть. Мне страшно подумать, что его могло бы не быть на свете, если бы мама сделала аборт. Я покрываюсь липким трусливым потом, когда понимаю, что она могла бы выбросить его, такого слабенького, в мусоропровод или оставить на улице в мороз, и тогда он бы не выжил… Да много ещё, что могла… А она выносила, как сумела, приехала, пусть и пьяная, рожать в роддом, не выкинула, а отдала. Так получилось, что отдала нам. Мне её безумно жаль, ведь рядом с ней мог бы расти такой замечательный, солнечный мальчик. Но он рядом с нами, а она без него. Помоги ей, Господи!

Не знаю, как и когда наш сын всё узнает, очень полагаюсь в этом на помощь Божию. Но знаю, что его мама сделала для него всё, что могла. Силы у нас, грешных, невеликие. Мы же молимся, чтобы теперь нам хватило сил сделать для нашего мальчика всё, что сможем. И чтобы ему хватило сил пережить то, что ему ещё предстоит узнать.

И последнее. Мы надеемся, что Андрюша не будет единственным ребёнком в нашей семье. И молимся, чтобы Господь послал нам ещё деток. Сколько посчитает возможным. Весной, собирая документы на второго малыша, мы узнали, что скоро, с Божьей помощью, родится ещё один наш ребёнок (это невероятно, но это факт, хотя врачи в один голос утверждали, что ЭКО и только ЭКО нам поможет). Поэтому мы пока отложили все собранные документы, на время. Недавно мой муж сказал: «А вдруг, когда родится этот малыш, в больнице, где мы нашли Андрюшу, появится кто-нибудь ещё?» Подумал немного и добавил: «Я уже ощущаю себя многодетным отцом».

o-detyah.ru

Мы усыновили ребенка. История удочерения девочки

Усыновленный ребенок в доме

Усыновление ребенкаКто занимается вопросом об усыновлении или же удочерении, даже себе не представляют что их ждет впереди. Это радость, это счастье, это долгожданные слова Мама и Папа.

 

Мы с мужем занимались усыновлением восемь месяцев, ждали, надеялись. И вот долгожданный день, наша девочка Алисочка едет с нами в машине в наш дом. На этот момент Алисе было 1 год и 8 месяцев, и с рождения она жила в доме малютки. Когда мы везли её домой

, то очень переживали как она будет всё воспринимать, не испугается ли… А до её приезда мы купили много детских игрушек, яркую детскую мебель в её комнату. Вы знаете, когда ребёнок увидел свою комнату, то он настолько был увлечен игрушкам, картинкам, что было такое чувство, будто она и вовсе забыла свое прежнее "место". Алиса стала играть, удивляться всему и что самое главное — при этом не плакала!

Несколько дней мы знакомили дочу с нашим домом и рассказывали что и где лежит. Самое главное Вы поймете, что не ребенок проходит адаптацию, а Вы, родители, поменяете всё: свой распорядок дня, отдых, в общем всё. Но, поверьте всё это мелочи, не воспринимайте всё это очень близко к сердцу, поверьте, поговорка "Тише едешь — дальше будешь" здесь уместна на все 100%. Не надо требовать с ребенка многого, не торопите его, дайте ему время осмотреться, немного узнать Вас поближе. С Вашей стороны надо показать ребенку свою любовь и тепло, защиту.

Я прекрасно понимаю, что полюбить "чужого" ребёнка — это огромный труд. Мы очень любим нашу доченьку Алису, называем её нашей половинкой и не скрываем, что она удочерена.

Наш дом стал жить, я с мужем очень счастлива, что мы пошли на этот нелегкий шаг, ведь "Мама и Папа" — это самые главные, самые ласковые слова на свете. Ничего не бойтесь, не кидайтесь в крайности, поверьте всё будет хорошо, ребёнок полюбит Вас такими какие Вы есть, и Вы полюбите его. Не надо показывать ребенку, что Вы самые хорошие, самые правильные, будьте сами собой и всё у Вас будет хорошо.

Мы с мужем даже не представляем как бы мы жили без нашей Алисочки. Да, и ещё мы думаем усыновить и мальчика, ведь большая семья — это супер! Поверьте, проблемы были, есть и будут и не зависит один у Вас ребенок или два.

Ребята решайтесь и Вы будете счастливы, станете для кого-то мамой и папой, будете родителями. И знаете, что где-то там в доме малютки или детском доме есть детки, которые ждут именно Вас и очень очень надеятся, что когда-нибудь на пороге появитесь Вы и заберете их к себе домой. И будет солнышко светить ярче и тучи на небе уже не такие страшные и будет у Вас Семья и Любовь!

Расскажите друзьям! Мы старались:

Интересное на сайте:

vse-o-rebenke.ru

«Я усыновила ребенка»

«Я усыновила ребенка»

«Свою будущую семью я представляла себе вполне традиционно - любимый муж, дети... Но с браком что-то не сложилось, а родить ребенка для себя мне казалось неправильным. По профессии я геолог. В юности закончила МГУ, потом десять лет работала в Академии наук, ездила в экспедиции, жила насыщенной жизнью. Потом захотелось остепениться, и я перешла в крупную нефтяную компанию. К этому времени мне уже, конечно, хотелось детей. Мне кажется, это естественно, что у женщин они вызывают самые теплые чувства... А потом в нашей семье случилась большая радость: моя старшая сестра Ирина взяла приемную дочку - Наташу, которую мы все безумно полюбили. (Вскоре она вышла замуж и взяла еще двоих детей: Вову и Алешу.) И тогда мне почему-то подумалось, что дети у меня обязательно появятся...

alt

Когда моя сестра искала второго ребенка, ей очень понравился мальчик Илюша - веселый, лопоухий, худенький и какой-то очень свой. Но на него уже сделали запрос. А года через четыре Ира узнала, что он так и остался в детском доме! Я пришла к ней, а она сидит и плачет. Тогда я решила: надо ехать. Может быть, в голове у меня и сидела мысль об усыновлении, но никакого конкретного плана не было... Все получилось спонтанно: мы познакомились, и я начала собирать документы.

Я бросилась в эту новую для меня жизнь как в омут с головой. И сейчас даже не могу вспомнить, как и что делала. Все происходило словно в тумане. Тем не менее я проделала колоссальную работу: оформила бумаги, взяла ипотечный кредит, купила квартиру... Отчетливо помню одну мысль: мне надо взрослеть.

Документы еще не были оформлены, когда Илюша попал в больницу с разрывом селезенки - упал в лагере. Я ужасно переживала за него и одновременно с этим совершенно четко понимала, что уже считаю его своим ребенком, отвечаю за него... Поэтому, как только я получила бумаги, я сразу помчалась за ним, и мы вместе поехали домой. Приехали поздно, зашли к маме на ужин. Она, как бы между прочим, сказала: »Илюша, передай маме соль«. И это получилось так естественно, что он стал называть меня мамой, а ее - бабушкой. На следующее утро мы проснулись, и началась наша совместная жизнь.

Трудности были. Первый год был тяжелым. Я готовилась к этому, много читала, но не все, увы, можно предусмотреть. Самое главное - я открыла в себе много нового, и не только хорошего... Меня шокировало, что во мне живет такое количество эгоизма. Мне кажется, первый год надо просто пережить: делать все, что требуется, заботиться о ребенке, о себе. Потом ситуация сглаживается. У нас все срослось: Илюша - мой родной, любимый, замечательный, теплый мальчик. И сейчас мне кажется, что я просто »впрыгнул« в группу женщин 30-37 лет, которые одни воспитывают ребенка. Меня волнуют те же проблемы - учеба, подростковый бунт, армия, в конце концов. Все как у всех. Это настолько типично, что я чувствую себя как все.

alt

Жизнь моего ребенка не разделилась на две части: до и после детского дома. Он не пришел ко мне откуда-то из другого ужасного мира, я его не отмыла и не осчастливила. У него своя фамилия, свой род (его двоюродную сестру, например, воспитывает бабушка), друзья, к которым мы ездим в гости. Он не скрывает, что из детского дома, спокойно говорит об этом...

Я не знаю, выйду ли когда-нибудь замуж. Мне бы хотелось встретиться с хорошим, достойным мужчиной. Я уверена, что это возможно в любом возрасте, не только в двадцать лет. И я не исключаю, что еще рожу своих детей. Илья не возражает против моей личной жизни. Раньше ему не хотелось об этом говорить, а теперь он повзрослел и смотрит на это совсем по-другому.

Конечно, на усыновление меня вдохновил пример сестры. Конечно, я боялась. И не знаю, решилась ли бы я, если бы не она. Но так получилось, что я живу среди людей, для которых усыновление - это нормально, естественно. Наверное, это передается от человека к человеку: теперь и мои подруги хотят взять ребенка. Вокруг нас гораздо больше усыновленных детей, чем нам кажется, в этом я уже давно убедилась!

»НИЧЕГО ГЕРОИЧЕСКОГО В МОЕМ ПОСТУПКЕ НЕТ. Я НЕ ЧУВСТВУЮ, ЧТО ИДУ КАКИМ-ТО ОСОБЫМ ПУТЕМ, УСЫНОВЛЕНИЕ - ПРОСТО ОДИН ИЗ СПОСОБОВ СОЗДАТЬ СЕМЬЮ«.

Ничего героического в моем поступке нет. Я не чувствую, что иду каким-то особым путем: усыновление - это просто один из способов создать семью, иметь детей. Появление Ильи внесло в мою жизнь смысл. Совсем не в высоком смысле слова: просто каждый день приобрел для меня значение. Есть то, ради чего я пришла в этот мир. Благодаря чему пустила корни. Мне кажется, раньше я была разделена на кусочки, а теперь стала цельным человеком».

www.psychologies.ru

Вы решили усыновить младенца

Пусть у всех будет мама!

Какое у Вас было детство? Сколько любви, радости, смеха, тепла Вы смогли взять из детских лет во взрослую жизнь? Вы помните веселые дни рождения в кругу семьи и друзей? А мамины пироги, испеченные только для Вас? А как было приятно, когда похвалит отец: «Молодец, горжусь тобой!»

А может воспоминания о детских годах очень болезненные? Крики, побои, пьянство, разврат родителей, а потом – стены детского дома и острая боль, что родители не навещают, и ты им не нужен? А может в памяти осталось щемящее чувство назвать любую женщину «мамой»? Посмотреть ей в глаза и догадаться, что это не Она. И снова ждать, и не дождаться…

Небезызвестно, какое значение имеет детство на всю последующую жизнь, и что любому ребенку для полноценного развития нужна семья, любящие и заботливые родители, домашний уют. В некоторых странах, например, в Швеции детских домов не существует. Когда это произойдет у нас – неизвестно, но каждый из нас может помочь брошенным детям уже сейчас. Эта помощь может быть любой, не обязательно всегда материальной (одежа, игрушки, книжки, прогулки с малышами на улице, организация экскурсий, проведение концертов и праздников), нужно только набрать телефонный номер детского дома и узнать об их проблемах и нуждах.

Почему усыновляют детей?

Существует две главные причины для этого поступка.

Первая – это, когда женщина не может родить собственного ребенка. Но есть сильное желание стать матерью, понять, что такое материнство, подарить свое тепло и ласку крошечному существу, создать полноценную семью, полностью реализовать себя по программе, заложенной природой, т.е. воспитать ребенка. И тогда встает вопрос об усыновлении, инициатором которого чаще всего является женщина. Если женщина замужем, и в браке наблюдается взаимопонимание, то муж полностью поддерживает жену, понимает ее чувства и необходимость появления малыша в семье и все последующие заботы и радости, связанные с появлением ребенка, они разделяют вместе. Но часто бывает и так, что одинокие женщины решаются на усыновление без мужской поддержки, юридически это разрешено. В обоих этих случаях в основном усыновляют младенцев – отказников из домов ребёнка, которым еще не исполнилось одного года. Чаще всего малышей, которых усыновили, представляют знакомым, как родного. Для этого женщины прибегают к разным хитростям: имитируют беременность, уезжают на некоторое время «рожать» в другой город, придумывают различные истории о появлении малыша на свет и т.д. Только очень узкий круг близких друзей посвящен в тайну усыновления.

Вторая причина усыновления детей – желание помочь ребенку, который оказался лишенным семьи. Из всех мотивов, ведущих к усыновлению, которых достаточное количество (это может быть и смерть родного ребенка, и бегство от одиночества, и желание быть как все), этот мотив – помощь ребенку является самым редким и на взгляд многих специалистов самым лучшим для последующего развития ребенка. С этим мотивом усыновляют детей разного возраста от младенческого до подросткового, берут даже детей с различными диагнозами.

В основном в нашей стране усыновляют младенцев. Когда Вы берете ребенка в младенческом возрасте, то его задержки и отклонения в развитии еще не значительны. Если это ребенок в возрасте от рождения до 1-1,5 месяца, то о задержке развитии вообще не может быть речи, и Вы воспитываете малыша, как любая мама, имеющая новорожденного. В этом случае, как и с усыновлением более старших детей, выясните, как протекала беременность биологической матери, как проходили роды, какие роды были по счету, возраст биологических родителей и состояние их здоровья. Эта информация поможет Вам понять поведение и эмоциональное состояние малыша, а также будет необходима для детского врача и психолога, если Вам понадобиться их консультации. К сожалению, бывает и так, что Вы не сможете получить эти сведения в связи их отсутствием, например, если ребенок был подброшен.

Если Вы усыновляете ребенка до 6 месяцев, то отклонение в развитии чаще всего выражено в отсутствии или слабовыраженном «комплексе оживления». У семейных детей «комплекс оживления» наблюдается в следующих проявлениях: при виде матери ребенок замирает, сосредотачивается на ее лице и голосе, начинает стучать ножками и перебирать ручками, улыбается, гукает или гулит, смотрит в глаза. Если у семейного ребенка все эти признаки ярко выражены уже к 3 месяцам, то у младенца из дома малютки они могут отсутствовать и в 6 месяцев. Но не расстраивайтесь, при правильном обращении с малышом, он быстро догонит своих ровесников. Окружите ребенка вниманием и нежностью, постоянно с ним разговаривайте, не только когда он бодрствует, но и при кормлении, купании и пеленании. Чаще ласкайте и обнимайте ребенка, общайтесь с ребенком в позе «под грудью», когда его взгляд устремлен в Ваше лицо. Не бойтесь избаловать малыша, чем больше будет физического и эмоционального контакта, тем лучше. Привлекайте его внимание яркими, блестящими игрушками, находящимися на удобном расстоянии от малыша или помещенными над кроваткой. Очень интересным для младенца является человеческое лицо, поэтому купите ему куколок, клоунов, матрешек и неваляшек. Психологи советуют самим нарисовать на картоне доброе, смеющееся лицо и подвесить над кроваткой малыша на расстоянии 40-50 см. Развивайте инициативность у ребенка, наполните его жизнь новыми впечатлениями, будьте чуткими и отзывчивыми и результат не заставит себя ждать – это счастливая улыбка Вашего сокровища!

Если Вы усыновляете ребенка второго полугодия жизни, то довольно часто это ребенок с диагнозом ЗПР – задержка психоречевого развития в доречевой стадии. Не пугайтесь этого диагноза, младенец из дома ребенка почти все свое время проводит в кроватке. Жизненное пространство малыша – 2-3 комнаты, до года он может не знать, что такое улица (персонал домов ребёнка - малочисленный, работы очень много, поэтому на прогулки нет ни времени, ни сил, ни колясок). С 7 месяцев ребенок наиболее остро нуждается в привязанности к определенному лицу, в этот период наиболее негативно проявляется так называемый недостаток материнской любви. Так уж устроена природа ребенка, что ему нужен единственный человек, который бы с ним общался и любил его, а не несколько, пусть даже заботливых и ласковых лиц воспитателей, постоянно меняющихся и уделяющих мало ему внимания из-за своей занятости. Кроме явных признаков отставания в физическом развитии, таких, как в 6-8 месяцев малыш не сидит, а в год не ходит и имеет шепотный лепет, существуют и другие черты, отличающие ребенка из дома ребенка от ребенка, растущего в семье. Здесь хотелось бы подчеркнуть, что ниже будет предоставлена общая характеристика младенцев из дома ребенка, и ее особенности не обязательно присущи всем детям, т.к. личность любого ребенка уникальна и путь развития каждого малыша индивидуален.

Малыш перекатывает головой по подушке (сам себя укачивает), ударяется головой о стенку кроватки, делает стереотипные движения руками, сосет палец, раскачивает тело со стороны в сторону. Это происходит из-за того, что ребенок был ограничен в движениях, его никто не нянчил, он был лишен ласки и тепла человеческих рук.

Ребенок играет так, как ему говорят, у него почти полностью отсутствуют волевые проявления и инициативная готовность. У ребенка не существует разделения на любимую и нелюбимую пищу. Когда ему дают нелюбимую еду, он с радостью открывает рот, долго держит пищу перед глотанием и как бы было невкусно, все равно открывает рот и только в конце с болью плачет. Для детей, воспитывающихся с рождения в доме ребенка, характерно то, что они хорошо едят и отличаются большим весом. Некоторые из них объедаются. Воспитатели комментируют это тем, что таким образом они утоляют свой голод по материнской любви.

Если семейный ребенок уже в 6 месяцев четко различает родных и чужих людей, по разному к ним относится, а в 8-9 месяцев незнакомец может вызвать отрицательные эмоции или испуг, то у малыша из учреждения наблюдается безличностное отношение к окружающим. Любая воспитательница может накормить ребенка, взять на руки, она не встретит сопротивления. Ребенок улыбается каждому, хотя по прежнему не смотрит в глаза, стремится к любому на руки, при этом не испытывая к этому человеку никакого интереса и не умеет с ним сотрудничать. Ребенок отличается пассивностью. Во время раздевания, одевания хорошо двигающего малыша можно оставить на время на пеленальном столике, потому что он даже не пошевелится. Если малыш уже может стоять или ходить, то его без всякой помощи и сопротивления можно одеть во что угодно, в одежду любого цвета и формы и также легко раздеть.

Но, не смотря на эту безрадостную картину, малыш, попадая в семью, очень быстро наверстывает упущенное, постепенно избавляется от своих приобретенных привычек, догоняет в своем развитии семейных детей. Иногда так бывает, в чем-то даже опережает своих ровесников, а потом его развитие протекает в соответствии с возрастной нормой.

Так как младенец из дома ребенка во втором полугодии часто отстает в своем развитии на этапе эмоционального общения, то сначала нужно общаться с ним, как с более младшим по возрасту. Но постепенно переходите на новый уровень общения. Играйте в игры-забавы «Сорока-воровка», «Самолетик», «Ладушки», «Баран-баран», «Коза», «Прыг-скок», «Ку-ку», «Прятки». Учите играть игрушками: катать машинку, укладывать куклу спать, складывать матрешку и пирамидку, строить из кубиков, сжимать резиновые игрушки, катать мяч, открывать и закрывать посуду. Делаете зарядку и массаж малышу, не обязательно профессиональный, можно и любительский, развивайте пальцы рук. Как только ребенок появится в Вашем доме, сфотографируйте его, показывайте ему его фотоальбом, часто подносите его к зеркалу. Показывайте ему картинки, читайте и рассказывайте сказки. Приобщайте к миру поэзии, читайте не только детские стишки, но и произведения классиков. Пойте малышу песенки, особое внимание уделяйте народным и колыбельным. Вместе слушайте музыку, она должна быть спокойной, радостной и светлой. Очень понравятся малышу сонаты Гайдна, Моцарта, Генделя, Скарлатти, а также произведения Бетховена (особенно 5-я симфония), Вивальди (скрипичный концерт), Корелли и Марчелло. Танцуйте вместе с ребенком. Учите дружить с другими детьми. Чаще хвалите своего ребенка, разделяйте с ним его чувства и никогда не сравнивайте с другими детьми, он быстро догонит их в своем развитии.

Когда Вы усыновляете ребенка в младенческом возрасте, то имеете большое преимущество – Вы начинаете формирование личности ребенка практически с нуля. Каким будет характер и интеллект ребенка – все зависит от Вашего воспитания. Не уделяйте большего внимания внешности малыша, не это главное в человеке, попытайтесь увидеть в нем большее и главное. Тем более опыт усыновления младенцев показывает, что с возрастом они становятся внешне похожи на своих новых родителей. Но при усыновлении младенцев есть один существенный минус – неизвестно, какие болезни и отклонения в развитии могут проявиться позже. Поэтому себе необходимо честно дать ответ: если это случится, будете ли Вы по-прежнему относиться к ребенку, как к родному? Не сдадите ли его обратно, как бракованную игрушку, в детский дом? Если вы не готовы ответить на эти вопросы, то лучше не приступать к усыновлению. Не стоит предавать малыша во второй раз, тем более никто из нас не застрахован от появления на свет ребенка с врожденными пороками.

Автор: Т. Карниз. Источник: innewfamily.ru ("К новой семье!")

Усыновление. Опеки Подмосковья - дети ищут родителей Усыновление. Опеки Подмосковья - дети ищут родителей

www.eti-deti.ru

Родить сердцем. История одного усыновления

Ежегодно в Украине усыновляют примерно 2000 детей, это неимоверно мало по сравнению с международной статистикой, и при этом неимоверно много для страны, в которой усыновление считается очень непопулярной темой. Когда кто-то из твоих знакомых говорит, что усыновил ребенка, первая реакция — шок и удивление, вторая — «зачем?», и потом еще много вопросов. 

Когда я впервые узнала, что Ирина и ее супруг усыновили малыша, это был как удар током, но не тот который причиняет боль, а тот который разносится по телу ощущением невероятной гордости за поступок человека, которого ты заешь. Эта история обязана была появится тут, в журнале про реальных мам.

Ирина, спасибо, что согласилась поделиться с нами историей вашей необыкновенной семьи! Вопрос, который первый возникает, когда слышишь о усыновлении — как приняли такое непростое решение?

Мне кажется, что такое решение изначально зарождается в сердце. Такое непонятное и даже пугающее немного. Но оно просто зарождается и существует внутри.И словно гусеница в коконе, живет незаметно для окружающих. Развивается, укрепляется, а потом вдруг распускает крылья и становится для всех очевидным.

Какова позиция вашего супруга, понимаю что без поддержки мужа ничего не было, но все же интересно его мнение?

Это было моей мечтой, моей «спрятанной бабочкой» еще задолго до замужества. Я понемногу говорила о своих мыслях, потихоньку сеяла и готовила почву. Со временем муж сам пришел к соглашению, что когда-то, когда-то потом, мы усыновим малыша. А вообще, честно говоря, я знаю, что такое желание посылает в наши сердца Бог, и если это действительно Его воля, все придет к этому тихо и спокойно. Так однажды, неожиданно для меня, он сказал, что все его переживания неоправданны, что ждать десятилетиями бессмысленно, ведь если бы уже сегодня Бог послал нам нашего малыша, мы смогли бы обеспечить его всем необходимым. И мы приняли совместное решение в согласии и мире. Так же понемногу мы родителей готовили и близких друзей. Что бы для них шоком не было данное решение. Так они со временем привыкли и с уважение отнеслись к нашему выбору.

У вас есть родной сын, но вы все равно идёте на усыновление! Почему?

Потому что я не могу повлиять на жизни всех брошенных, никому ненужных детей. Но я в силах изменить хотя бы одну из них. В моей жизни Бог посылает мне столько добра, а что могу сделать я? Мне часто говорили, что когда у меня будет мной рожденный ребенок, желание усыновить чужого у меня отпадет само по себе. Но у меня было иначе. Когда я держала на руках своего сына, я часто плакала. Плакала от того, что представляла как множество таких же крошечных и невинных созданий где-то одних, никому ненужных, брошенных. А что может быть хуже чувства отверженности? Ведь они обречены навсегда быть ненужными. А я, уже взрослая и самодостаточная, смогла бы сегодня жить с таким чувством?…

Мы неоднократно слышим о том, что процедура усыновления в Украине не самая простая. С чем пришлось столкнуться вам? Как долго шли переговоры, сбор документов?

Я тоже слышала об этом… Но у меня все было просто. Не знаю как, но все документы мы собрали за неделю всеми законными путями. Просто взяли и собрали. До этого у нас не было ни одного документа в папке кандидатов в усыновители. Просто потому что наш ребенок появился в нашей жизни очень неожиданно. Мы не думали, что так быстро после нашего решения, а если точно, то через неделю, наш мальчик будет ждать нас. Мы не выбирали его. Не смотрели, не искали. Нам просто позвонили и сказали, что есть отказник. А я уже знала – это мой сын.

Вы усыновили новорожденного, а это очень сложно, и эмоционально и физически. Как справлялись?

Сложно с любым новорожденным ребенком. А с моим первым было куда сложнее))) Действительно сложной для меня была небольшая разница между детьми. Первый год очень весело) На самом деле, малыш привык за свои полтора месяца в роддоме тихо лежать в одиночестве и кушать строго по расписанию. Сам засыпал, сам лежал. С ним было очень легко.

Требовались ли какие-то дополнительные документы, справки для усыновления новорожденного?

Нет. Насколько я знаю, по крайней мере, на то время, все документы одинаковы, независимо от возраста ребенка. Также и абсолютно идентичны папки документов на усыновление и опекунство. Но для нас это был принципиальный вопрос: или ребенок наш полностью или нет смысла покупать должность временных родителей у государства (ведь за опекунство платят деньги родителям). А усыновление ничем не мотивируется… странная система, однако. Разница между детьми не сильно большая.

Как готовили старшего к появлению особенного малыша?

Да не успели мы его подготовить даже) Но в полтора года это не было сложно, старший принял все как то естественно. Какие между ними отношения сейчас? Возникают ли конфликты и как вы разрешаете подобные ситуации? Если вы видели в фильмах, на улице или где либо еще, постоянно шумящих мальчишек, бегающих и кричащих… — вы почти побывали у меня) Они часто дерутся, что то делят и шумят. Но они безумно любят друг друга и скучают даже в недолгие расставания.

Каков дальнейший план? Ваш приемный сын будет знать правду о себе и своих настоящих родителях?

Мы думаем, что он имеет на это полное право. И я не буду против того что бы он нашел их, если он того пожелает. Не секрет, что он усыновлен. И это никогда не будет секретом. Я хочу, что бы наши дети понимали, что они наши одинаково. Родить – это было нашим сознательным решением, усыновить – это еще более сознательно. Мы родили его сердцем.

Какой главный посыл, для тех кто все ещё сомневается в усыновлении?

Не все хотят усыновить, не все думают о таком, но если уж Вы думаете, – значит Бог выбрал Вас. Если в сердце есть это желание, – значит Вы сможете. Не так важно для ребенка иметь все самое лучшее, как важно знать, что он нужен, что его любят. Пусть Вас не пугают материальные сложности, не позвольте этому лишить кого-то Вашей заботы. Не все будут хвалить Вас за это и многие будут отговаривать абсолютно здравыми отговорками – «а кто его родители и какие?, а какие гены?… и многое в этом духе. Но ведь как часто можно видеть в жизни, что у хороших родителей сложные дети. Это жизнь и бывает по разному… Все мы не идеальны. Но каждый из нас заслуживает любви. Мой опыт в усыновлении. Возможно, пригодиться кому-то: http://zapiski-irin.livejournal.com/5992.html

promum.com.ua